• ИГРОВОЕ ВРЕМЯ • СЕНТЯБРЬ 1527 ГОДА •

В Орвене дожидаются прибытия аэнорской принцессы, которая после заключения мира с северянами должна выйти замуж за юного короля. думая, что король будет слишком занят хлопотами с красавицей-женой, регент тем самым надеется хоть немного удержать свою власть. Аэнорцы, тем временем, не рады заключению мира и тому, что Орвену отдали плодородные земли, завоеванные в ходе четырехлетней войны. Фрисландские острова также недовольны властью регента - тот обложил островитян непомерными налогами. А в Мессалонии, тем временем, зреет новое восстание против хана - кровавое и жестокое...
JEANNEDILSAHEMELINE



Правила+FAQСюжетВнешности
Хотим видетьНужные роли

DREAMS OF CROWN

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » DREAMS OF CROWN » The spoils of War » Из соли и камня. О смерти и жизни.


Из соли и камня. О смерти и жизни.

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://funkyimg.com/i/2Kkaz.gif http://funkyimg.com/i/2Kkay.gif
И приходит беда, и утро приходит с ней,
И сгущаются тени синие по углам.

Борнхольм, осень 1526 // Ivar Tordasson, Asveyg Ulvdottir
На вороных своих крыльях несет он вести дурные, кровью запачканные, несет их той, что не готова услышать, не готова принять. Она все еще дитя, верит в доброту мира и несокрушимость своих братьев, незыблемость отца. Он же видит в ней свою сестру и ему вдвойне тяжело одним своим словом превращать веселую девчушку в сироту без дома, одним своим словом ломать ей крылья, что и расправиться толком не успели... 

Отредактировано Asveyg Ulvdottir (2018-08-12 01:31:07)

+1

2

http://funkyimg.com/i/2Km3N.gif

Если б я могла петь, я бы спела тебе о доме,
Не о смерти и крови среди бесконечных льдов,
Но о свете сияющем, небе в моих ладонях,
О тех днях, что навеки теперь запятнала кровь.
Если б я могла петь...

Лакомка-ветерок слизнул густые сливки послеобеденного тумана. Самые рослые волны обозначились вдали, заиграли золотом солнечных монет. Асвейг смотрела на рассеивающийся туман, гонимый ярким солнцем, и взгляд увязал в его дымке, намокал, тяжелел, сползал вниз, стекал каплями, вливался в нечто огромное, необъятное. Она смотрела сквозь воду, проваливаясь в раздумья о домашних делах, которые крали драгоценное время, проскользнувшее меж пальцев, подобно сегодняшнему робкому туману. Асвейг расположилась в небольшой бухте, она любила этот пляж, хоть он и находился далеко от дома, галька к этому времени нагревалась, воруя тепло летнего солнца, чайки пели оды морю, волны своей суровостью пугали даже в самые спокойные дни. Здесь ее душа пела, она находилась в гармонии с холодными скалами и бушующей водной стихией. Но сегодня все было иначе. Море молчало, чайки попрятались, словно страшась тишины, а туман на своих белых волнах нес беспокойство и сомнения. Асвейг никогда не отличалась хорошим чутьем, старшие женщины говорили, что Богиня-мать обделила ее этим даром, даром чувствовать на расстоянии своих родных, даром предугадывать желания, даром, которым обладали почти все северянки. Но девушку это не печалило, она давно смирилась с этим и лишь в отзвуках природы пыталась угадать то, что другие знали наверняка.

Асвейг сидела облокотившись на перевернутую лодку, смотрела вдаль и вышивала незатейливый рисунок, повторяя очертания берега, ей хотелось подарить братьям новые рубашки, когда они вернутся с победой и дарами. Она закрывала глаза и видела их встречу, почти чувствовала сильные объятья Сверра, слышала раскатистый смех Фритхофа, хвастливые рассказы о битвах Миккеля и ласковый взгляд Йохана, того, кто был ей истинным отцом последние годы. Воспоминания о братьях унесли Асвейг в далекие грезы и она не заметила, как проказливая игла выскочила и больно уколола палец. Капля алой крови приговором упала на вышивку, а жадная ткань быстро впитывала живительную влагу, словно голодный зверь. Асвейг смотрела на испорченную рубашку и видела в том дурной знак, сердце зашлось в бешеном ритме, а руки поразила дрожь. Предчувствие беды мечом поразило в самое сердце, лишая покоя. Девушка убрала вышивку в корзину, вытерла кровь с пальцев и подняла взгляд к небу, она молилась своей покровительнице, великой Богине-Матери, просила отвести ненастье, защитить ее родных, уберечь дом от бури. Она сама не сможет ответить как много времени провела в молитвах, но когда поднялась на ноги, те отозвались болью. Тело затекло от долгого прибывания в неудобной позе, руки замерзли, а коварный туман и вовсе рассеялся, словно и не было дурных знаков, померещилось.

Домой она шла в расстроенных чувствах, сама не понимая причин, холодный ветер нашептывал слова утешения, лаская кожу своими робкими прикосновениями, успокаивал неразумную. Но с каждым шагом ее тоска и тревога нарастали, нервы натягивались подобно тетиве, того гляди и лопнет нить. Асвейг подошла к большому общему дому и замерла, на лице ее отразилась улыбка, ведь ее ждал добрый друг, Ивар, тот, что приносил с собой веселье и радость. Она ускорила шаг, почти бежала, но в какой-то момент, когда до гостя оставалась всего пара шагов, остановилась. Об его взгляд споткнулась. Не смотрят так люди пришедшие с добром. Во взгляде Ивара Тордассона плескалась боль, боль утраты, ее не спутаешь ни с чем. Плетеная корзинка выскальзывает из рук Асвейг и с противным звуком падает в грязь, а к каплям крови примешивается сырая земля, как последний знак, от которого не отвернуться.
— Кто? — Одними губами произносит она, но даже этот едва различимый шепот кажется оглушающим и пугающим. Тетива натянулась до предела и любое слово Ивара будет приговором...

Отредактировано Asveyg Ulvdottir (2018-08-13 20:57:27)

+2

3

Он делает эти два шага вперёд — для его ног шаг выходит только один — и берёт белую девичью руку в свою ладонь. Корзинка остаётся лежать на земле, если не приглядываться, похожа на кошку с белыми лапками. Ветер теребит пряди волос и полы одежды, а тишина — недобрая старая ведьма таращит свои бельмы и ухмыляется беззубым ртом. Здесь непривычно тихо — тихо и пусто.
Только ты, милая, — Ивар опускает голову, чтобы смотреть Асвейг в лицо. Устало выдыхает, делает ещё полшага вперёд и обнимает совсем ещё девочку, птичьи плечи. И договаривает куда-то в макушку: — Я приехал за тобой.

Ивар останавливался только затем, чтобы напоить коня и не измучить его слишком. Он сам решил поехать сюда, в этот затихший дом, что раньше был полон голосами и смехом. Решил так потому, что бывал здесь раньше — и раньше здесь его привечали и ждали. И ещё потому, что такие вести должен приносить кто-то знакомый. Не отряд из пяти всадников, который выберёт его брат, и не заезжий путник, что подхватит уже оперившиеся слухи.
Все они знали, куда идут и зачем. Знали, что любой из них может не вернуться домой — и не скорбеть надо о павших, а поминать добрым словом и поднимать заздравные чаши. Но каждый раз, когда разгорается погребальный костёр и где-то гаснет, едва вспыхнув, вот такое девичье личико, Ивару хочется кого-то убить. У этого «кого-то» есть лицо, имя и титул.
И ещё он решил ехать сюда сам — и один — потому что не может не думать о Гуннхильд. О том, что будет, если они трое — Харальд, Ивар и Альвин сложат головы и отправятся в Небесные Чертоги повидать отца. У синички есть муж и будет ребёнок, но Эйрик немолод, и он тоже может не вернуться. Война — голодный медведь-шатун, брюхо её ненасытно, а глаза полны кровавого марева. Она не умеет выбирать и не умеет беречь. Война берёт столько, сколько никто не готов дать — жестокий хозяин, и в свите её полно старых плакальщиц, разучившихся петь.

Мы проводили их в Небесные Чертоги, как должно, — он не пытается утешить, потому что любые утешения звучат дёшево и дурно пахнут ложью. Он говорит только то, что должен сказать, что нельзя не сказать: — Они славно сражались. Погибнуть в битве — хорошая смерть, милая.
Он не чувствует ни стыда, ни вины оттого, что сам ещё жив, когда друзья пали, а потому говорит спокойно и просто, без надрыва и без сожаления. Когда колесо катится, оно давит. Остаться на его пути — лучше, чем убежать в страхе, потому что убежавшим вслед будут лететь камни. И эти камни навсегда останутся тяжким грузом на шее, который станет переходить по наследству, как переходят земли и слава.
Ивар чуть подаётся назад, чтобы поднять лицо Асвейг и посмотреть на него ещё раз — осторожно, за подбородок. Он не говорит ей о том, что скоро на земли эти слетятся поморники и будут биться за право сесть на высокий чертог — это она знает сама. Знает, что так будет — не сейчас, но вскоре. И ей нет нужды тут оставаться, нет нужды бродить тенью по опустевшему дому и ждать, кто придёт заявить о праве сильного.

Я отвезу тебя в Ильборг, — он говорит почти вопросительно, будто предлагает, и последняя из детей ярла Ульва может отказаться. Негоже приказывать дочерям ярла, пусть их отцы уже перешли черту между мирами. — К Рагнильд, а то моя матушка уж больно сурова. Строит всех ровными рядами на подоконниках и чихать можно только по расписанию. Нужно спасать племяшку. Поедешь?
Ивар подмигивает и улыбается. Отвезти Асвейг в столицу Аэнора и передать с рук на руки матери — не его идея, а Харальда. Хорошая идея. Правда, везти силой не хочется, поэтому Ивар морально готов потратить много времени, рассказывая байки и убалтывая девицу. Убалтывать девиц у него всегда ладно получается.

+1

4

Еще утром она была счастлива, молилась Богине-Матери за братьев, видать плохо молилась, недостаточно. В один день сиротой осталась без дома и будущего, но то часто случается в последние годы, чего удивляться и на судьбу роптать? Не ты первая, не ты последняя, милая Асвейг. Незачем сейчас слезы лить и страхи разводить, будет для этого час подходящий. Страхи да сомнения - они вроде воды дождевой. Дождя уж нет вовсе, а сырость донимает, мурашки по спине гонит. Вот и сейчас Асвейг стояла рядом с другом добрым, лбом к плечу его прижималась, ком в горле стоял такой, что и слова не вымолвить, дрожь предательская все тело пробирала, а она держалась. Негоже дочери ярла сырость на людях разводить, гостя смущать, да люду дворовому повод для сплетен давать. Она сильная, она справится, да и Ивар не бросит, заберет, в дом конунга отвезет, а там не дадут пропасть, честь не позволит сироту оставить без крова.

— Сверр всегда говорил, что они вместе уйдут, ему боги сны посылали, а я не верила, глупым его называла и смеялась над ним. Выходит, это я глупая, а он провидцем был, о судьбе знал наперед и не испугался, да и мне свое добро оставил, чтоб совсем не пропала... — Говорила Асвейг отстранено, словно и не она вовсе. Сожалела, что брата не слушала, что не попрощалась как должно, верила, что вернутся, ведь на свете нет никого сильнее и ловчее сыновей ярла Ульва. По батюшке душа не плакала, от этого стыдно становилось, но ведь и не вызвать слез по тому, кого и при жизни не любила. Не о том сейчас думать надо, не о том. Дел столько на плечи ее свалилось, что и за месяц не переделать, а у нее лишь день, незачем дольше сидеть уже в чужом доме, пусть и не нашлось пока хозяина. — Поеду. С тобой и к врагу в пасть лезть не страшно. Утром отправимся, а сейчас дел много. Ты отдыхай, коня в стойле размести, вечером праздник поминальный по ушедшим будет, а с рассветом ты и я покинем этот дом.

Асвейг отстранилась от Ивара и, расправив плечи, направилась к дому. В ее словах и движениях больше не было жизни, словно неведомым духом ведомая она раздавала указы, велела девкам вещи ее собирать, да к вечеру столы накрывать. Весть по городу пустить, чтоб в общий дом все приходили, дочка ярлова слово держать будет. Ивара она не видела, хотя знала, что здесь он, поблизости, стоит только позвать и он плечо свое поставит, потому что своих даже звери дикие не бросают, а людям и подавно негоже. Прежде Асвейг так не слушались, а тут по любому ее указу летали, словно сами боги их подгоняли. В каждом слове девчушки, что вмиг на десяток лет состарилась, они сталь и боль чувствовали, горечь и соль, от такой смеси добра не жди. Невзгоды, они хуже репейника, прилипнут, потом вовек не отцепятся, потому обходили стороной девицу, что траурным венцом голову свою покрыла. Не жена, не невеста, не сестра, не дочь, душа неприкаянная...

К вечеру в большом доме яблоку упасть негде было, все собрались помянуть друзей павших, да дочку ярла послушать. Асвейг вышла на помост, где кресло отца осиротевшее стояло, взглядом ледяным окинула толпу и речь свою начала. Она говорила о храбрости ушедших, перечислила имена тех, кто пал с ее братьями, просила защиты у предков, предостерегла от грызни за отцовский трон, просила сохранять ясную голову и решать сей вопрос по чести. Ее дорога теперь в столицу лежит, под защиту самого конунга, о том пусть помнят и знают, глаз своих она с дома отчего не спустит и бесчинства здесь не потерпит. Говорила она не долго, потом, на правах хозяйки, к столу пригласила, выслушала пару речей о доблести ее родных и тенью выскользнула на улицу. Возле дома стояла телега на которую еще днем сгрузили все ее добро. Шутка ли, а вся жизнь уместилась в одной малой телеге. Асвейг и того бы брать не стала, но не хотелось ей, чтоб вещи братьев по рукам разошлись, лучше уж она сбережет не для себя, так для детей своих. Девушка вдоль дома прошлась, к морю спустилась, попрощалась со скалами, знала, что не вернется сюда более. Разрыдалась, сидя на гальке остывшей, рубашкой недошитой утирая соль. Море ей отвечало песнью печальной, шептало слова утешения, обещало, что братья ее дождутся у черты, что пройдет время и семья вновь вместе окажется, ей только надобно жизнь прожить так, чтоб богов не рассердить, а об остальном море позаботится. — Я буду сильной, братья мои, я буду храброй. Не посрамлю имя ваше и однажды войду в Чертог Небесный как истинная дочь севера. — Говорила и сама себе не верила. Но морю отвечать положено, богам говорить обещания громкие, ушедших успокаивать, а о своей душе она потом позаботится, когда первая пелена печали сойдет. Уж скоро рассвет, а там Ивар и долгая дорога до столицы, будет время подумать...

Отредактировано Asveyg Ulvdottir (2018-08-18 19:10:54)

+1

5

Небольшой отряд и его смехотворный обоз выдвигаются из города рано утром — солнце над горизонтом ещё едва разгорается, как недавно запаленный факел, и свет его непрочен, как непрочны были вчерашние клятвы верности.
Ивар выбрал себе вечор странную дань уважения павшим: он не ушёл с поминального пира — вернее сказать, ушёл последним и проводил юную хозяйку опустевшего дома только лишь взглядом. Проводил и кивнул одному из своих людей: сходи, пригляди.
Подпёр плечом высокий помост с осиротевшими кресалми и завёл разговор о войне — о битвах, врагах и о планах на будущее. Ивару хотелось знать, кто поднимет голову первым и даст говорить стали, когда он и дочь павшего ярла выедут за ворота, но ещё больше хотелось другого — не дать воронью раскаркаться раньше времени.
Не сказать, чтобы ему было сложно или неловко — он везде чувствовал себя как дома. Роль посажённого хозяина была больше почётной, чем утомительной, хотя и навязла в зубах под конец. Но все знают: не будет на пиру хозяина, пир превратиться в попойку, а там и докатиться до пьяной поножовщины.

Десятеро дружинников, он да девица. Путь обещает быть простым, и эти воины — вежливость к высокому имени отца Асвейг. Негоже дочери ярла ехать без свиты, пусть этот ярл уже никому и ничего не сможет пожаловать. Они доехали позже Ивара, уже почти затемно: выполняли наказ побродить по городу да послушать, чего люди говорить станут.
Незатейливое было бы дело — быстро жениться на ярловой дочери и войти в его высокий чертог бескровно и просто. Сироту защитил, дом не дал разграбить. Но или здешние люди взаправду уважали своего ярла, или эль был достаточно крепок.

Ивар молчит до тех пор, покуда крыша чертога не скрывается за поворотом. Поскрипывают колёса гружёной телеги, шаги лошадей сливаются в один мерный ритм — как вода капает долго, слышать перестаёшь. Асвейг провожают, машут ей на добрый путь, но он рассматривает лица так же внимательно, как если бы ехал в разведку. Кивает на разные стороны. Ничего не говорит: присутствие брата конунга должно говорить без слов.
И только когда двор, а с ним и привычная жизнь для девицы, остаются за спиной, поворачивается к ней и улыбается:
У тебя дух валькирии, милая, но возьми на удачу, — вытаскивает из-за пазухи деревянную фигурку лошади, знак бога Локи, бога-странника. — Надо было куда-то прятать глаза от твоих сенных девок, так и набивались на твоей телеге поехать.
Против девок Ивар ничего не имеет, но дороги нынче неспокойны и ехать надо быстро. Пока взор конунга и его ярлов обращён на границы, разные лихие люди прячутся в канавах по бокам большака — ждут поживы и клокочут от злости. Меньше девок — спокойнее жить.
Не сердись на меня, милая, что я не позволил им ехать, но мои парни и так руки не распустят, — по десятке прокатывается смешок, как брошенный по воде гладышек. Людей со двора почившего ярла Ивар тоже решил не брать с собой, он вообще не доверяет незнакомцам.
Приходилось тебе раньше далеко ехать верхом? Я не предлагаю валькирии сесть в телегу, но пообещай мне сказать, когда устанешь, — Ивар коротко оборачивается на телегу, покрытую сложенным походным шатром. — Мы не торопимся. Конунг шлёт тебе привет и наказал беречь.

+1

6

Уходящим - покой, а идущим - удачи
И теперь нас с тобой только небо оплачет
А покинутый дом умирает с рассветом
Осень падает в ноги разбившимся летом

Солнышко уже трогало лучами выпавший волос ветра — белесое тонкое облачко над старой крышей общего дома. Скоро рассвет. Асвейг и сама не заметила, как луна покинула небосвод, закатившись за горизонт. Прощаться с домом было больно и страшно, но и остаться значило покориться тому, кто придет после. А кто-то обязательно придет, свято место пусто не бывает. Асвейг не хотела для себя такой жизни, скованной чужими интересами и желаниями. Дорога от Бронхольма вела в неизвестность, по ней многие уходили, единицы вернулись, может потому, что жизнь нашли лучшую? Есть ли смысл бояться того, что лишь от тебя зависит? Троп в мире столько нехоженых, столько судеб не прожитых, одна из них и для Асвейг сгодится, если верить и рук не опускать, если будущего не страшиться. Саму себя успокаивала, убеждала, улыбалась теткам, да девкам, что ее провожали, причитали, плакали, остаться просили, уговаривали. Нет, не так глупа она, вмиг из дочери ярла в обычную кухарку превратится, а она не хочет, не потому что работы боится, перед отцом стыдно будет, что имя его не смогла достойно нести. Слова добрые всем сказала, обещала приехать, навестить, но все они знали, что то пустые слова, девица навсегда дом отчий покидает, нет ей пути назад. Дворня еще долго ее провожает, вдоль дороги тянется, легкого пути желает и не понять толком с ней вышли попрощаться или на брата конунга посмотреть. Про Ивара много разных баек ходило в народе, одна другой краше. Но вот последний дом скрывается за пригорком и Асвейг отворачивается, нет у нее больше родного угла, неприкаянной ходить ей до тех пор, пока место в этом мире не найдет. Может, оно и к лучшему, что так.

— Знаешь, Сверр говорил, что принимая подарки от людей сердцу близких, мы жизнь меняем. Вот ты подарил мне лошадку и тем самым на канве жизни путь мне длинный вышил. Но подарок я твой с открытым сердцем принимаю, мне теперь дальняя дорога только в радость. — Лоашадку подаренную Асвейг в руке сжала, к сердцу приложила и сама себе кивнула, мол да, странницей великой ей не стать, но путь впереди длинный ждет, может, и за границу Аэнора, то лишь боги ведают. Про девок сенных с улыбкой слушала, вместе с десятниками посмеялась. Знала она, что девчата не с ней ехать хотели, а от жизни постылой сбежать, она их не винила, но и на свою тропку пускать не собиралась, нечего в новую жизнь старый груз тащить. — Далеко лишь по морю ходила, братья брали, говорили, что зазорно на побережье жить и моря не видеть. По воде скучать сильно буду, с братьями и отцом еще свидимся, когда срок придет, а вот с морем навсегда попрощалась, сердцем чувствую. — Асвейг обернуться хотела, но сдержалась, знала, что слезу пустит, так как в спину ей солнечными бликами море машет, волнами своими догнать пытается, с ветром вкус соли шлет, чтоб обернулась, с коня спрыгнула, в воду кинулась и пеной морской обернулась, став не то сказкой, не то явью. Много в народе про девок утопленных говорили, мол возвращаются они с полной луной, песни поют, за собой зовут, о скалы ребра разбивают и кровью рассветы окрашивают. Страшно и красиво.

— Хочешь, я песню спою, матушка научила. Нельзя же в дорогу и без песни идти, верно? — Асвейг подмигнула Ивару и улыбнулась, отгоняя дурные мысли о море и горе, пусть все позади остается, а она со своей лошадкой по тропке новой пойдет, богам виднее кому и какую жизнь проживать. Девушка поудобней устроилась в седле и тихонько запела, обретая уверенность с каждым словом.

Код:
<!--HTML-->
<center><object type="application/x-shockwave-flash" data="http://flash-mp3-player.net/medias/player_mp3_mini.swf" width="600" height="13"><param name="movie" value="http://flash-mp3-player.net/medias/player_mp3_mini.swf"><param name="bgcolor" value="#000000"><param name="FlashVars" value="mp3=http://d.zaix.ru/8otR.mp3"></object></center><br>


Асвейг ехала и на Ивара поглядывала, по сердцу ли ему песня. Раньше она часто пела для отца, потом забылось как-то, может пришла пора вспомнить дело, что душу грело. Дорога стелилась гладкая, да ровная, солнышко медленно ползло по небосводу, ветерок шаловливо игрался с волосами распущенными, кутался в них. Девушка допела, а потом придержала коня и поравнялось с Иваром. — С начала войны в столице не была, сильно она изменилась? Думаешь, смогу я там своей стать? Только честно говори, мне жалость не нужна, не могу себе ее позволить. — Жалость, она для маленьких, а Асвейг вчера враз на десяток лет постарела. Может, в Ильборге и оттает, помолодеет душой, если горе отпустит, оно же хуже всякой удавки на шее, жизнь тянет, невинность отбирает. — Мне теперь самой за свою жизнь отвечать? Страшно это...

Отредактировано Asveyg Ulvdottir (2018-08-26 20:18:02)

+1

7

Конунг ответит, — Ивар отвечает на такой важный вопрос рассеянно, потому что думает он совсем не о том, но прибавляет с улыбкой: — соловушка.
Красиво девчонка поёт, светло и солнечно, хороший знак — на дорогу песня, но больно уж время несчастливое, чтобы пытаться его задобрить. Две мысли идут в ногу. Первая — о том, что недооценил он её птичьи плечики, раз, потеряв семью и не получив взамен даже достойного их погребения, знатной тризны, Асвейг способна петь. Вторая пасмурнее, но ближе к дороге: что принесёт, кого приведёт к ним эта песня? Шаги лошадей, скрип колёс телеги, бряцание оружия и голоса — звуки на дороге привычные, похожи на фураж под конвоем, а вот девичий голосок — это совсем другое дело.
За него ярл Ульв с сыновьями головы сложили, так что мой брат в долгу перед тобой, милая, — продолжает Ивар, а потом снова поворачивается, подмигивает и добавляет шутливо: — А если кто вздумает обидеть, скажи, что я обещал уши отрезать.
И в этом его обещании только доля шутки. Он прикидывает, продолжить ли — о том, что отрезанные уши недотёпе придётся съесть на завтрак, но решает не продолжать. А способ приготовления ушей оставить на выбор их прежнего хозяина.
Ивар осматривает окрестности — дорога покуда идёт прямо, по высокому месту, и их небольшой отряд виден далеко и ясно. Ясно видно и им: впереди по дороге идёт пеший. Одинокий человек. Опирается на посох и голову вниз опустил, будто ищет что-то у себя под ногами или задумался о чём-то.

Подружись с Рагнильд, — советует он, но уверен: Асвейг и сама это хорошо понимает. Дочь конунга — хорошая подруга, одно её имя может защитить от многих напастей, будь они высоки или мелки совсем. — Будете петь на пару. Она хорошо поёт, дочка Харальда, и нравом легка. А такая подруга, как ты, ей понадобится. Сильное сердечко у тебя, маленькая валькирия.
Последняя фраза звучит не так легко и резво, как хотелось бы. Ивар думает: ничего не ждёт в жизни хорошего дочку конунга, у которой нет старшего брата, а отец достаточно хитёр, чтобы договориться о чём угодно и на законы богов наплевать. Да и мать их, любительница брачных союзов, не останется в стороне. А у самой Рагнильд нет матери, так что подруга с сильным сердцем ей нужнее, чем многим.
Все эти мысли и помыслы в шаге от того, чтобы заставить нахмуриться. Ивар терпеть не может думать о судьбах таких вот юных девиц, у отцов которых громкие имена. Редко когда что-то становится громче этого имени, и даже сердце, бывает, примолкнет перед алчностью и жаждой славы. Власти. Сторговать дочь — нет сделки выгоднее, особенно, если дочь не твоя.

Увлёкшись своими размышлениями, Ивар едва не проезжает мимо путника, который зачем-то остановился лицом к небольшому отряду и глядит прямо на них. Резко вскинув голову, словно прохватившись от послеобеденной дремоты, Ивар осаживает коня. Конь фыркает недовольно, ударяет копытом в дорожную пыль и встряхивает гривой. Зачем прерывать приятную прогулку заради какого-то человечишки, животине неясно.
А вот всаднику любопытно — и он рассматривает лицо странника, не торопясь что-то сказать.

Это высокий и худой старик, одетый в длинный плащ с меховым оплечьем. Лицо у него тёмное от прожитых лет и узкое, словно высеченное из старого дерева. Ивар видел такие лица раньше у старых идолов: пройдёшь мимо — не заметишь, глянешь ненароком — и остановишься, как будто споткнувшись. Как это часто бывает у много видавших людей, глаза у старика яркие — но не молодой и задорной яркостью, густотой цвета и весельем взгляда. Когда-то эти глаза были серыми, но выцвели до цвета осенней воды, почти прозрачной в тихой своей зыби.
Куда путь держишь, отец? — спрашивает, наконец, Ивар, смешавшись. — И как звать тебя? Опасно сейчас ходить одному большими дорогами.
Старик сбрасывает капюшон с головы, и становится видно, что глаз-то у него один видит, а другой закрыт и пересечён застарелым шрамом. И плащ у него блекло-синий, а навершие посоха — это замотанный наконечник копья. Старик наклоняет голову в знак приветствия и не спешит назвать своё имя. Только улыбается. Улыбается, как человек много знающий. Улыбается, как будто ему сказали безделицу.
Ну так дай мне свою защиту, воин, — отвечает старик, помолчав, и Ивар думает, что лучше бы было проехать мимо. Не нравятся ему одинокие странники, которые совсем не тяготятся своим одиночеством в неспокойное время. Но впрочем, он тоже не назвал себя. С чего бы старику имя своё говорить?
Вот у неё спрашивай, — кивает Ивар на Асвейг, — она тут хозяйка, а я начальник её охраны, и не моё дело — решать.

Подмигивает соловушке, как будто игру затеял. Не перебьёт же один старик десять здоровых воинов, даже если копьё его не обломано.

+1


Вы здесь » DREAMS OF CROWN » The spoils of War » Из соли и камня. О смерти и жизни.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC